Последователь Намкайджамцо Зая-пандиты

Андрей Васильевич Бадмаев, ученый КГУ

Интервью А.В. Бадмаева – кандидата филологических наук, преподавателя кафедры калмыцкого языка и литературы КГУ.

Уважаемый Андрей Васильевич, расскажите, пожалуйста, о себе, откуда вы родом, где учились?

Я родился в 1939 году в Волгоградской области, на хуторе Попов, Дарманского района. Там, возвращаясь на родину после раскулачивания, остановился мой дед. С этих мест в 5-м возрасте я попал на выселение в Сибирь, где и прошло все мое детство, в Алтайском крае. Нас тогда было пятеро: мать, дедушка, тетушка, я и сестра. Сначала мы попали в тайгу. Это был Октябрьский район. Время тяжелое, война. Мать работала на лесопильном заводе. Для фронта валили лес, готовили шпалы. После войны, в 1946 году вернулся отец, и мы перебрались в Касехинский район Алтайского края. Там с восьми лет я пошел в первый класс вместе с сестрой, она на 2 года меня старше. Учился я до 1956 года и заканчивал школу уже в Бурцовском районе.

Когда Вы вернулись на родину?

Родители отправили нас двоих с сестрой в Калмыкию после того, как родственники приехали и сообщили, что можно здесь устроиться, поступить на учебу. В июле 1957 года мы с сестрой вернулись в совхоз им. Чапаева или Ханата, тогда бывший Сарпинский район, сейчас это Малодербетовский район. Это место, где находился Дунду хурул, родители мои с этих мест. Дед, отец, все мои родственники относились к Дунд хурла шевнр. Род наш ачхсуда арвн, кем я и считаюсь.

Когда Вы решили поступать дальше, получить профессию?

Сразу как вернулись на родину, мы с сестрой приехали в Элисту, оформили документы и отправились в Ставрополь, где поступили в 1957 году на калмыцкое отделение историко-филологического факультета Ставропольского пединститута. Поступил не сознательно, не могу сказать, что хотел быть учителем, просто так рассудила сестра. Она поступила на краткосрочные курсы, на учительское отделение, где 2 года учились очно, после выходили на работу в школу и доучивались заочно. А я поступил на 5 лет на калмыцкое отделение и учился с 1957 по 1962 годы. Это был 1-й набор, нас было всего 25 человек в группе.

Как Вы увлеклись изучением родного языка? Вошли во вкус и решили продолжить учебу в аспирантуре?

Еще в школе мне больше нравилась словесность – русский язык, литература, немного – история. Вот это, может быть, и определило мой дальнейший выбор. А в институте большое влияние оказали учителя. Это родной язык, калмыцкий, потому что тогда, когда заканчивали среднюю школу, мы все же не имели полного представления о литературе, культуре, какое нам дали в институте наши преподаватели. В институте нашими преподавателями были Бата Бадмаевич Бадмаев, Иван Мацакович Мацаков, Санджи Каляевич Каляев, который преподавал, как раз родной язык, также приезжал из Москвы профессор Пашко Борис Клементевич. Вот Бата Бадмаевич и Борис Клементевич и познакомили нас с историей нашей письменности, историей так называемого ойратско-калмыцкого ясного письма. Меня заинтересовала данная тема. Видя это, Борис Клементьевич, все время поддерживал мой интерес, говорил, настаивал на том, что я должен продолжить дальнейшее образование. Он обратил внимание на несколько ребят, и говорил, что мы обязательно после завершения института должны пойти дальше, в науку, т.е. поступать в аспирантуру.

И Вы стали учиться дальше по настоянию Ваших педагогов?

Сначала, закончив институт, в 1962 году я приехал в Элисту, где стал устраиваться в редакцию «Хальмг унн». Я и Николай Андреевич Убушаев, вот мы вдвоем поступили на работу, поскольку мы считались более-менее знающими родной язык. В это время в институт, тогда КНЯЛИ (Калмыцкий научный институт языка, литературы, истории), сейчас это КИГИ РАН, подбирали кадры, молодежь калмыцкую, знающую родной язык. Нас вызвали в институт и поставили перед фактом, что нас направляют в аспирантуру. Мы согласились, я и Николай Надбитов. Вот так в 1962 году я поступил в аспирантуру в Институт Востоковедения Академии наук СССР (ИВАН, в шутку назывался Иваном), тогда он назывался Институт народов Азии (ИНА) Академии наук. Поступали мы с ним на изучение языка, в первую очередь на язык обращали внимание (на литературу не нацеливали). Но, поскольку я увлекся, заинтересовался письменностью, я потом пошел на литературоведение. Через год я ушел в армию, 2 года отслужил. За это время поразмыслил, по языку у нас достаточно исследователей, уже несколько человек. Николай Надбитович поступил вместе со мной в институт востоковедения по языку, в институт языкознания поступил Александр Лиджиевич Каляев. Поэтому я после армии, после некоторых раздумий, решил уже специализироваться на литературе. Так у меня сменился руководитель. Был Санджиев Г.Д., известный монголист того времени, один из учеников Бориса Яковлевича Владимирцева. В 1965 году, когда демобилизовался из армии, я перешел на отдел литературы, руководителем у меня стал Георгий Иванович Михайлов.

Как Вы заинтересовались памятниками на «ясном письме»?

В 1967 году я завершил аспирантуру, вернулся, устроился на работу в сектор литературы и фольклора Калмыцкого государственного института. По совету Бориса Клементьевича Пашко стал заниматься письменностью, памятниками на «ясном письме». Так определилась моя судьба. Это было интересное время, но было и очень сложно, потому что письменность наша была ликвидирована еще в 1925 году, считалась ненужной, как наследие прошлого. На первых порах было трудно писать статьи о «ясном письме», публиковать и поскольку памятники исторического содержания то, в них фигурируют то ханы, то нойоны. Поэтому сначала было тяжело, но постепенно, работая в секторе, я подавал идею, писал так называемые записки директору о том, что у нас есть своя национальная письменность, которой приближается 620-летие (в 1968 году) и эту дату надо как-то обозначить, созвать конференцию.

Как Вам удалось в 60-е годы добиться того, чтобы изменилось отношение к «ясному письму»?

Да, долго мы этого добивались, в конце концов, сумели убедить идеологический сектор ОБКОМа партии в сентябре 1967 года в Элисте, в институте мы провели первую международную конференцию, называлась она «320 лет старокалмыцкой письменности».

Я выступил с докладом, его успели издать к этой конференции отдельной брошюркой «Роль Зая-пандиты в историко-культурной жизни ойратского народа» так как доклад готовился как основной на этой конференции. В это же время я занимался биографией Зая-пандиты, теперь уже известным для всех текстом «Сарин Герл» – «Лунный свет». Также мною были подготовлены списки рукописей о Зая-пандите, которые хранятся у нас в СССР, было их 4 варианта у нас в СССР. Я провел небольшое текстологическое исследование этого памятника и в 1968 году вышла небольшая книжечка в Элисте под названием «Зая-пандита»: списки калмыцкой рукописи, йорял Зая-пандиты».

Все это удалось сделать благодаря тому, что мы провели конференцию, до этого мероприятия даже упоминание о «ясном письме» было запрещено.

Вы сказали, что конференция имела статус международной, почему?

На эту конференцию из Монголии приехали двое ученых Усабалден и Усаванден. Поскольку конференция приобрела международный резонанс, то монголы тоже у себя отмечали это событие – 320 лет калмыцкой письменности. Вслед за нами, в октябре в Монголии в Улан-Баторе провели конференцию, на которую я был приглашен. В делегацию от Калмыкии кроме меня входили директор Иван Кузнецович Илишкин, поэт Константин Эрендженович Эрендженов.

Вы открыли дорогу возрождению «ясного письма»?

Да, можно сказать, что была открыта дорога для исследований памятников на «ясном письме», письменность «тодо бичиг» была уже «на слуху», на нее обратили внимание. Появилась возможность научно-обосновано утверждать, писать о том, что наша письменность – достояние культуры, истории народа. В средствах массовой информации стали об этом говорить, писать. На будущий год, в 1969 году я уже защитил свою диссертацию. Так я утвердился, нашел свой путь в науку.

А сколько текстов Вы изучили, переложили с «тодо бичиг»?

На современный калмыцкий язык мною переложено несколько тестов. В конце 60-70-х годов я переложил «Сказание о дербен-ойратах» Батур-Убуши Тюменя, анонимный текст «Краткая история калмыцких ханов» и сочинения Габан Шараба «Сказание об ойратах». Эти три памятника в 1975 г. удалось опубликовать в научном сборнике «Вестник института». В то же время я начал заниматься переводом «Танихин Чимыг» или «Украшение избавления» – текст, опубликованный в хрестоматии Позднеева на «ясном письме». Но этот текст никто не стал печатать, я обращался в редакцию «Хальмг унн» и к другим, но отказывали, потому что в тексте есть Чингисхан, ханы, нойоны. Удалось издать в 1985 году в научном издании как источниковедческий материал по истории. Помимо этого, перекладывал я историю Убашин Тайджи на современный калмыцкий, буддийский текст «Дорджин Жодва», был опубликован в 1993 году. Многие тексты, переложенные в 60-70-е годы, вошли в сборник 1991 года «Сарин Герл», который теперь считается хрестоматией для студентов. Опубликованы: «Сказание о хождении в Тибет База-бакши», «Повесть об Убашин Тайджи», «Легенда о разгроме 300 тайчиудов», «Шастры о мудрой беседе мальчика-сироты». «Сутра об отрезании злого языка», в переводе Номто Очирова, тоже была включена в сборник. В 1969 году в связи с конференцией были подготовлены архивные материалы – калмыцкие памятники в русском переводе, их стали публиковать, в 1993 году издали в Элисте.
Порядка 20-ти текстов сейчас у меня в черновом варианте, переложенные от руки, еще готовлю их к публикации. Это история, написанная манджурским князем Цуй-Ши. (он приезжал как раз во времена Аюки хана и написал об этом), «Легенда о Магадае» (в стихотворной форме), «Субхашида».

Многие опубликованные мною материалы на калмыцком и на русском языках уже вошли в научный оборот. Они могут быть использованы просто для чтения широкой публики, и как источники по истории культуры и буддизма. Я считаю на сегодня этого вполне достаточно. Сейчас у нас есть уже новое поколение ученых, которые освоили «ясное письмо», занимаются им и с языковой точки зрения и с литературоведческой, и исторической.

В своих исследованиях Вы как-то выделяете буддийские, религиозного характера тексты?

Хотя эти тексты буддийские, но они ведь несут повествовательный характер. Поэтому с точки зрения художественной словесности они имеют научную ценность. А уже знакомство с буддизмом, конечно тоже важно, но для этого нужна подготовка, нужны специалисты. Я в первую очередь буддийские тексты рассматривал, как возможность восстановить, и с научной и с практической точки зрения, калмыцкую лексику, ввести в оборот чтения, и, во-вторых, сохранить слова, термины, которые сейчас у нас в разговорном языке не используются, устарели, стали архаизмами. Их нужно выискивать, восстанавливать, вводить в оборот, а не выдумывать новые термины, потому что они уже есть. Например, в 1993 году в «Теегин Герл» был опубликован на зая-пандитском языке очень интересный текст «Ухань толь», можно перевести как «Слово разума». Текст любопытный, в нем много терминов, связанных с космосом. В этом сочинении есть такие понятия как космос, воздушная атмосфера, мельчайшие частицы, атом.

Здесь сказалась большая роль Намкайджамцо Зая-пандиты и его последователей. Зая-пандита, переводя тексты с тибетского языка, очевидно, создавал термины, поэтому они уже существуют. Это наш родной калмыцкий язык. Вся терминология, весь литературный язык уже основан. Зая-пандита уже все основы языка заложил. Именно с этой точки зрения так необходимо перекладывать тексты на современный калмыцкий язык и в переложении с «ясного письма» эти слова сохранить.

Сегодня мы уже говорим не культура, а – сойл. Говорят, это монгольское слово, а корень то у нас один. Эти слова все были. Я пытаюсь сохранить слова, которые были забыты, чтобы сейчас они активно использовались.

В научно-познавательном плане буддийские тексты – очень богатый материал, и, конечно же, буддийский текст играет большую роль в возрождении духовности. У меня есть такие тексты, переложенные с «ясного письма», например, «Цаган шкурта Дэрк» и т.д.

Какие Вы обозначили бы перспективы в изучении памятников на «ясном письме»?

В перспективе я вижу углубленное изучение памятников на «ясном письме», не на уровне энтузиазма, а более серьезно. Это означает, что необходимо их вывить, классифицировать как художественные, исторические, юридические, религиозные и так далее. А сейчас делаются только первые шаги. С 1960-х годов мы еще проходим первый этап – процесс накопительства. Важно иметь в руках эти самые тексты, источники. Пусть они будут не в оригинале, а фотокопии, микрофильмы и т.д. Они должны концентрироваться в одном месте или в нескольких местах, всем известных, доступных, в КИГИ РАН, библиотеке хурула, чтобы любой исследователь, будь то историк, буддист или антрополог, кто угодно, мог текст этот видеть. Сейчас нужно собирать, а придет время, и найдутся специалисты, которые будут изучать и с точки зрения религиоведения и с точки зрения философии, истории и так далее.

Конечно, основные точки, где хранятся рукописи, мы знаем: Москва, Санкт- Петербург, Монголия, Синьцзян, Китай, а про западные страны трудно сказать.

Наверное, изучение «тодо бичиг», сохранение родного языка стало смыслом Вашей жизни?

Я об этом не думал, конечно, а сейчас получается, что это стало смыслом жизни. Без ложной скромности могу сказать, что с первых шагов я выбрал правильный путь. Сегодня уже все знают «ясное письмо» – это наша культура, историческая память.

Письменность – это хранитель языка, народа, поэтому можно сказать, как вам угодно: из чувства патриотизма, гордости за свой народ, любви к Родине, но нужно работать в этом направлении. Любой народ, имеющий письменность – это цивилизованный народ, а тем более представители кочевого народа! Где еще можно найти пример?

Больше таких примеров нет. Калмыки, будучи кочевым народом, имел свою письменность! Осознание одного этого воодушевляет! Поэтому я всегда очень много уделял внимание просветительству, пропаганде, популяризации на телевидении, радио, в газетах. И сегодня мы с гордостью говорим о «ясном письме». Не было бы письменности, и язык мог уйти. Письменность – хранитель языка, его богатства.

Живой пример – евреи, полностью восстановили свой язык благодаря письменности, а значит и целостность своего народа.

Сегодня на бытовом уровне, может быть, не осознают это до конца, но именно письменность объединяет нас в общую историю, приводит нас в общество монголоязычных народов.

Потому что мы не отдельный какой-то народ, у нас общие корни культурные, исторические с монгольским народом.

Что для Вас значит имя Зая-пандиты, он является для Вас идеалом?

Я преклоняюсь перед его именем. Сделать за одну человеческую жизнь столько, сколько сделал он, мы не в состоянии даже оценить полностью его заслуги и с точки зрения религиоведов – его значение для буддизма, и в историческом плане, и культурологическом, и лингвистическом, и филологическом и т.д. Надо пытаться объединить усилия всех ученых: лингвистов, историков, культурологов, религиоведов и т.д. И может быть тогда, мы будем иметь более полное представление об его личности и наследии. А сейчас мы говорим только о том, что он перевел тексты, но не нашли даже всех переводов.

Как Вы оцениваете наши попытки сегодня восстановить «ясное письмо»?

Письменность, созданная Зая-пандитой, как бы возродила в 17 веке ойратско-калмыцкую культуру, в которую мы – сегодняшние читатели, даже ученые еще не вошли. С этой точки зрения надо пропагандировать «ясное письмо». Не просто говорить о том, что оно есть, а изучать его, знать. Поэтому у нас в КГУ введен курс на факультете – «ясное письмо» т.е. «система письменности монгольских народов», и среди них «ясное письмо». Пусть на первых порах «Ясное письмо» полностью студенты не освоят, но они уже знают – есть такая письменность, знают, как читается, хотя бы на познавательном уровне.

Что Вы можете сказать по поводу проведения научно-практической конференции в хуруле?

Проводить научно-практические конференции нужно, потому что через буддизм мы восстанавливаем свою духовность. В этом отношении я только приветствую. Пусть на первых порах покажется это не столь важно, но это ошибочное мнение. Думал ли я в 60-х годах, что мы придем к такому обсуждению вопросов, связанных с «ясным письмом», вообще к их постановке, даже о том, будет ли у нас возрождена религия, буддизм, письменность. Вот видите, время пришло, а еще через 20-30- лет что будет, интересно было бы узнать. Поднимать круг проблем, связанных с личностью Зая-пандиты, письменностью – это важно для народа, его культуры. Наша культура не только калмыцкая, но и общемонгольская. А буддизм связан с Калмыкией исторически. Все это взаимосвязано и все это нужно приветствовать. Спасибо, что пришло такое время, когда можно вот так выносить на широкую публику обсуждение вопросов религии. Для меня лично священные тексты важны тем, что в них сохранился наш язык и моя цель была ввести тексты в оборот чтения, но получается, что есть и другая польза, духовная, нравственная.

Расскажите, пожалуйста, о своей семье.

Тут ничего интересного, обычная семья. Семья хорошая: жена, два сына, внук. Дети, к сожалению, не в Калмыкии, здесь работы нет. Что можно сказать, тыл хороший, надежный, спасибо им, конечно. Возможно, я бы не сделал всего того, что удалось, если бы не поддержка семьи. Я ведь пропадаю на кафедре, и по общественной работе, в Союзе писателей, они терпят. Семья, дом тоже большое значение имеют для успешной работы.

Ваш младший брат тоже занимается изучением текстов на «ясном письме», Вы как-то повлияли на его выбор?

Здесь преемственности целенаправленной не было. Нас в семье было 8 детей и Борлык – самый младший из ребят. Для меня было неожиданностью, что мой братишка поступил на наше отделение. Я никак не направлял его, не разговаривал с ним на эту тему, так как был оторван от дома, учился, служил и т.д. Может быть, раз в год навещу семью и все.

С братом Борлыком Васильевичем мы сейчас вместе работаем на факультете, он является специалистом по языку, защитился по теме «Сарин Герл» с языковедческой точки зрения». Могу сказать, что он превзошел меня в знании «ясного письма» и меня это радует. Видя, что Борлык Васильевич, Содмон бакши, Базыр Александрович занимаются текстами на «ясном письме», радуюсь про себя, (хотя это не афиширую), ведь это означает, что я с 60-х годов занимался полезным делом. Ну, а сейчас у нас на подходе молодые аспиранты, которые тоже занимаются «ясным письмом». Борлык Васильевич будет большим специалистом, сейчас он сильно загружен, но я думаю, он защитится на звание доктора.

Можно сказать, что у Вас семейная династия ученых?

Можно сказать, что в современной семье я интеллигенция в первом поколении. Мой дед был безграмотный, отец только 2 класса образования получил. Мать тоже была без образования. Хотя по отцовской линии были священнослужители в Дунду хуруле, которые получали образование, в роду были эмчи, еще во времена База-бакши. Но специально я этим вопросом не занимался, поэтому мне сложно сказать.

Может быть то, что у Вас в роду были священнослужители, и повлияло как-то на ваш выбор?

Я думаю, в первую очередь сыграли свою роль преподаватели, Борис Клементьевич, который целенаправленно наставлял меня, приглашал к себе, убеждал в том, что я должен обязательно продолжить образование. Об этом я могу с уверенностью сказать.

А в семье сохранялись религиозные традиции? Что для Вас религия?

Дед мой был верующий, мама лампадки зажигала, как у всех традиционно религия присутствовала в семье. В детстве бывало, что дед мой молится, и я распластаюсь рядом с ним, конечно, неосознанно все делал, но это оставило след в моей душе. Не могу сказать, что я сильно верующий человек, но бывает время, когда произносишь: «Ом мани падме хум». Религии не отрицаю, я буддист. Это моя религия и другой мне не надо.

Что Вы можете сказать по поводу проведения Пуджи долгой жизни Его Святейшеству Далай-ламе XIV, которая должна состояться в ноябре 2007 года в Дхарамсале?

Это очень большая работа. Раньше мы даже не слышали таких слов, терминов, а теперь уже проводим Пуджу. Если бы мой дед мог только видеть такого высокого ламу! Мы же счастливые люди, прошедшие через все невзгоды, могли лицезреть Далай-ламу несколько раз. А когда такое было? Мы слышим Его слово, Его учение. Мы должны от чистого сердца приветствовать это. Я очень доволен. Его Святейшество Далай-лама денно и нощно думает, молиться, благословляет нас. И мы со своей стороны также, какую то отдачу должны совершать. Я, пусть хоть копейку, но вношу. Это великое дело. Еще не все осознают, но это нужно делать. Простой человек, и даже целый народ, почитает Его Святейшество, как своего духовного наставника, учителя, понимает, как он заботится о нас. Вера помогала нам выстоять все невзгоды. Об этом не все люди думают. А я вот сейчас задумался. Я не могу рассуждать, говорить на эту тему много, у меня нет таких прав, да и знаний. А по душе я принимаю, воспринимаю, приветствую и благодарю, что мне тоже в своей жизни, хоть и на старости лет, но быть очевидцем, свидетелем встреч с Его Святейшеством. И я даже в какой-то мере свое отношение к этому выражаю.

Спасибо Вам и успехов в Вашей просветительской деятельности!

Н.Бакараева

Оставить ответ

Введите цифры изображенные на картинке:

Архивы

Translator

Russian flagItalian flagKorean flagChinese (Simplified) flagChinese (Traditional) flagPortuguese flagEnglish flagGerman flagFrench flagSpanish flagJapanese flagArabic flagGreek flagDutch flagBulgarian flagCzech flagCroat flagDanish flagFinnish flagHindi flagPolish flagRumanian flagSwedish flagNorwegian flagCatalan flagFilipino flagHebrew flagIndonesian flagLatvian flagLithuanian flagSerbian flagSlovak flagSlovenian flagUkrainian flagVietnamese flagAlbanian flagEstonian flagGalician flagMaltese flagThai flagTurkish flagHungarian flag